Пользовательский поиск

Книга Пожиратель. Содержание - ГЛАВА ПЯТАЯ

Кол-во голосов: 0

— Посмотрите, — сказал Алисе врач, кладя ей под нос рисунок.

Алиса взяла листок в руки, взглянула. У нее затряслись руки и голова, лицо перекосилось от боли, на миг побелело. Лукреция злобно ухмылялась ей — неестественный блеск в глазах, тонкие, слишком тонкие губы. А за Лукрецией стоял не кто иной, как он, старик. Старик — газообразное изображение, которое наползало на лицо Лукреции, уродовало его.

— Алиса!

— Он… он…

Стефано вырвал листок у нее из рук и подхватил ее саму:

— Принесите стул, не видите, что ей плохо?

Принесли стул и холодную воду.

— Я не понял, — сказал доктор. — Вы знаете человека, изображенного здесь?

— Что? Нет. Я… я…

— У нее шок, она уже много лет близко знает семью Монти. Дайте ей время, — защитил ее Стефано.

— Я… я не помню, — прошептала Алиса. — Ты должен помочь мне, Стефано. Я хочу вспомнить. Я должна.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Март 1986 года

В классе с Дэнни

Лоб Дэнни покрыт красной коркой, ребята ничего не спрашивают, отходят от него. Дэнни садится — место, как всегда, у окна. Вытаскивает пенал, барабанит ручкой по парте, разглядывает воробьев, праздно прогуливающихся по крыше.

— Дэнни, что у тебя случилось?

Учительница подходит к нему до начала урока.

Дэнни прикрывает лоб руками.

— Покажи.

Учительница приветливая, и от нее хорошо пахнет. Она отнимает его ладошку ото лба. Такая близость не причиняет ему страданий.

— Ты упал?

Дэнни кивает. Дети смеются. Смеется Диего, толстяк. Смеется красивая белокурая девочка рядом с ним. Красивая белокурая девочка с большими голубыми глазами.

— Он бился головой о стекло, как псих! — кричит Диего.

— Диего, помолчи, — говорит ему учительница.

— Я не псих, — шепчет Дэнни. И ломает авторучку. Пластик оцарапывает ладошку, кожа краснеет, саднит. Щеки Дэнни вспыхивают, глаза превращаются в холодные лужи.

«Какой странный ребенок», — думает учительница и отходит от него. Всякое отчуждение разрывает душу. Дэнни чувствует, как рвутся швы на сердце. Всегда. Они всегда горячие. Не заживают никогда.

— Пойди умойся холодной водой, Дэнни, тебе станет лучше.

Так она его выпроваживает: «тебе станет лучше».

— Начнем урок, дети.

И урок начинается. Без него.

Дэнни проходит между рядами.

— Ну давай, сделай ты ему, — подначивает Диего белокурую девочку.

— Почему я?

— Потому что я с другой стороны, давай, он уже идет!

Тоненькая ножка белокурой девочки колеблется, потом вытягивается. Дэнни запинается. Падает, защищая лицо руками. Взрыв злорадного смеха.

— Дэнни! — кричит учительница.

Дэнни встает, лицо горит. Показывает пальцем на белокурую девочку. Не издает ни звука.

— Кто это сделал?! Лукреция — ты?! — спрашивает учительница.

— Это не Лукреция, он сам упал, как перезрелая груша! — говорит Диего.

— Это правда? Он сам упал? — спрашивает учительница еще раз.

Лукреция кивает.

— Ну ладно, Дэнни, если ты не ушибся, иди в туалет, и побыстрее, будь умницей, — говорит ему учительница.

Будь умницей. И Дэнни выходит и делается умницей. Дэнни убирается ко всем чертям и делается умницей. Дэнни всегда умница, когда убирается ко всем чертям.

В спину Лукреции — толчок. Лукреция оборачивается:

— Что такое?

За ее спиной девочка — темные кудрявые волосы, мерцающие глубокие глаза.

— Я видела тебя! — шипит она.

— Ну и что? Он и так себе лоб разбил.

— Если ты еще хочешь дружить со мной, никогда больше так не делай.

— Алиса! Пишем диктант… — повышает голос учительница.

— Так тебе и надо, — шепчет в ответ Лукреция.

Алиса показывает язык. Потом они улыбаются друг дружке. Алиса знает, что Лукреция больше не сделает ничего плохого Дэнни.

Никогда больше.

* * *

Классы по обеим сторонам узкого, удушливого коридора. В глубине, слишком высоко от пола, окна. За поворотом слева — мальчишеские туалеты. Но сначала обязательная остановка: сестра Анна. Сестра Анна — вахтерша, а главное, мать настоятельница туалетов. Но не этим она выделяется. Все дело в шариках. Шариков в голове сестре Анне действительно не хватает.

— Иди, иди сюда, — говорит она Дэнни. И прижимает его к груди. Она воняет. — Целуй Христа, целуй Христа. — И вытаскивает из кармана замусоленный черный свежеобслюнявленный образок. Подносит его к морщинистым темным губам и целует его раз, два… три раза. Не замечая распухшего лба Дэнни. Дэнни она вообще не видит. — Целуй, целуй Христа. — (И Дэнни целует, подавляя рвотный позыв.) — Умница, вот теперь ты славный мальчик. А сейчас иди в туалет, и побыстрее, задержишься больше чем на пять минут, Христос заплачет и я приду проверить.

Миновав стража двери, Дэнни входит в туалет. Открывает кран и в ожидании, пока польется ледяная вода, бросает взгляд в зеркало. Инстинктивно оборачивается: никого. Снова смотрит на себя.

Два навязчивых образа не дают ему покоя — Диего и Лукреция.

Снова зеркало. Причина в нем. Дэнни всматривается в отражение и пробует засмеяться — как они. Но у него болит живот.

Диего и Лукреция не выходят из головы. Их идеально дурацкие улыбки. Они смеются.

А причина все еще там, в зеркале. Дэнни всматривается. Еще раз.

«Сме… Сме…»

Только гримасы. Живот болит.

«Смеются… дураки… не знают… что ты вышибешь им мозги…»

Живот успокаивается. Сейчас в зеркале лоб Лукреции в крови.

И Дэнни смеется. Смеется по-настоящему. Так сильно, что сейчас обмочит штаны.

Лукреция с разбитой башкой. Картинка, вызывающая смех.

Лукреция показывает зубы, белоснежные, острые.

Лукреция скалится.

Сердце брыкается: чтобы играть, надо быть агрессивным. Он подставляет пальцы под обжигающе ледяную струю, мочит лоб, трет лицо, красная маска смывается; вода стирает краску. Лицо в зеркале — утонувшая Лукреция, мертвая, на дне реки.

«В полдень и при луне слышен стук его в тишине, он похищает и убивает того, кто психом меня обзывает…»

Туман. Дэнни смеется, приближается к зеркалу, дышит на посеребренное стекло, не замечает его. Дэнни смотрит на дно реки: там лежит Лукреция. Глаза запали внутрь черепа. Фантазия выходит за грань, ничего внутри, ничего снаружи. Ни пространства, ни времени. Грани сгорают в огне.

Лукреция надувается, ее поглощает река. Жаль, Дэнни нельзя больше здесь поиграть. И смех умолкает, живот еще болит. Правда, теперь Дэнни не находит живота. Где он, внутри или снаружи? Где живот? Чей это живот?

Дэнни хочет вернуться.

Туман. Ни зеркального отражения, ни реальности. Один туман. Капли стекают по зеркалу от дыхания.

Дэнни не знает сейчас, кто на кого смотрит. Он потерял опору, центр. Свою личность. Он больше не воспринимает себя.

Дэнни боится.

Тот, кто смотрит на него, причиняет боль. Дэнни инстинктивно пятится.

Туман рассеивается. В зеркале — испачканное лицо.

Ему хотелось бы вернуться в класс и закричать, испугать их до смерти, правда.

До смерти Диего Торди.

До смерти Лукреции Контини.

До смерти.

Но больше всего он хотел бы вернуться к себе в глаза.

Если вернется, он клянется, что никого не убьет. Даже в шутку. Клянется, что будет умницей. Он играл в грязную игру, он был злым.

Он чувствует руки. Руки вернулись. Лиловые, они дрожат под ледяной струей, смывают с себя обиду, кровь, мысли.

Сейчас в зеркале — Дэнни. Налитое кровью, обожженное холодом лицо. Он еще раз оглядывается: никого. Никого не увидел.

Но он чувствует их. Шаги. Они приближаются к нему, потому что Дэнни злой мальчик, очень злой.

— Что ты здесь делаешь до сих пор?! Ты знаешь, что Христос плачет! Целуй Христа, целуй Христа!

Сестра Анна вытаскивает поблекший образок. Дэнни рад, что ему приходится целовать его. Рвота — смешная, несоразмерная вине цена.

Дэнни выходит из туалета, шагает по коридору. Лоб чистый, память кровоточит. Дэнни видел, как злобно ухмылялось зеркало, как оно скалилось, страстно желая смерти. Никто не должен знать, никто. Если он будет умницей, злые мысли исчезнут. Если он будет умницей, он забудет. Забудет, что зеркало понравилось ему. Ему понравилось играть в бойню.

20
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru