Книга Алхимия единорога. Страница 29

– В двенадцать я позвоню тебе в гостиницу. Увидимся.

С этими словами она ушла.

* * *

Когда отдаешь все, ничего не получаешь взамен. Но едва Инес почувствовала, что я кому-то небезразличен, как ее потянуло ко мне нездоровое любопытство к тайне чужих взаимоотношений. Ее воспламенило само известие о другой женщине. Мне никогда этого не понять, но такова человеческая натура. Страх навсегда потерять кого-то заставляет нас бросаться в пропасть, и, забыв обо всем, мы цепляемся за последний шанс.

Вот о чем я размышлял; мысли мои сыпались вниз, как вишневые лепестки, которыми украшают вазон с розами, чтобы наполнить комнату новыми ароматами.

Я устал и не хотел возвращаться в гостиницу пешком, но такси поблизости не оказалось. Пришлось брести вверх по улицам квартала Чиадо. Поднимаясь, я глядел по сторонам; все кафе и бары были полны молодежи. Мне нравился Лиссабон, Лиссабон-космополит, наводненный туристами и просто веселыми людьми, которые гуляют, выпивают, болтают и веселятся. Я находился в живом городе…

И вдруг застыл как вкопанный: кто я? Что делаю? Зачем притворяюсь беспечным? Почему так мало думаю о цели своего путешествия?

Я все время бродил вокруг да около, убегая от самого главного, ускользая сквозь щели воображения, как всегда боясь посмотреть в глаза своей подлинной сущности. Вместо того чтобы всерьез взяться за изучение Великого делания, исследовать секретные этапы этого процесса, я безмятежно дожидался, пока кто-нибудь придет и все мне объяснит. На самом деле я знал, что поступаю дурно, но, с другой стороны, мне нужен был отдых и развлечения – ведь время для потрясений всегда найдется. Я шагал по городу, и окна его домов заговорщицки мне подмигивали. Лабиринты Байру-Алту были моими преданными помощниками.

Я подумал о Нью-Йорке, о его гигантских башнях – и вспомнил, что больше всего меня поразило одно из старых сооружений, Флатирон-билдинг. Красота и строгость этого здания пленили меня с первого взгляда. Я гулял по Бродвею, а когда вышел на его пересечение с 23-й улицей, передо мной возник Флатирон. Так бывает, когда плывешь на яхте по спокойному утреннему морю и вдруг из тумана вырастает большой корабль, и у тебя перехватывает горло от изумления. Из лекций на архитектурном факультете я помнил, что здание было построено Дэниэлом Бернэмом в начале XX века, точнее, в 1902 году. Дом в двадцать этажей (ничтожная высота по сравнению с Вулвортом, Рокфеллеровским центром, Мет-Лайф-Тауэр, Крайслер-билдинг или Эмпайр-стейт-билдинг) притягивал меня. Я влюбился в Флатирон как архитектор. То было подлинное сокровище, над созданием которого я сам хотел бы трудиться.

На Манхэттене я задирал голову к небу, и мой взгляд скользил по громадным застекленным поверхностям; я воображал себя конькобежцем, мчащимся по необъятным, блестящим, прозрачным ледяным просторам, и мне хотелось с разгону взлететь. То были самые красивые взлетные полосы для путешествия по Вселенной, какие я только видел в жизни. Никогда бы не подумал, что настолько влюблюсь в город, слывущий опасным, от вентиляционных решеток которого веет тайнами подземной жизни.

Но я обнаружил, что Нью-Йорк, напротив, мир, где хорошо жить, где улицы полны машин, где во время прогулки отражаешься в блестящих окнах зданий будущего, где металлическое эхо ночи имеет зримую форму неоновых букв, где можно заблудиться в лабиринте театров, джаз-холлов и кафе.

Мне вспомнились башни-близнецы, самолеты террористов и ужас смерти, охвативший сотни людей на юге Манхэттена в офисном районе вокруг Уолл-стрит. Я представлял себе Эпицентр взрыва,[54] мысленно вслушивался в беззвучные рыдания, впитывал эхо скорби, стоны боли, взывающей к отмщению, – хотя так думали не все, далеко не все! – и отмщение свершилось, сперва в Афганистане, потом – в Ираке. «Кто угрожает империи, тот ощутит на себе ее гнев!»

Картины недавней истории возникали передо мной, словно кадры из рекламного ролика, возвещающего о скорой кинопремьере, пока я шел по проспекту Либертад в сторону улицы Алегриа.

* * *

Было шесть часов вечера. Сперва мы с Рикардо договорились встретиться именно в это время, но потом решили отложить встречу до ужина. Когда я подошел к портье за ключом, мне сказали, что меня дожидается гость. Я обрадовался, решив, что это Ланса, спросил, не назвался ли посетитель, и тогда портье прочитал по бумажке имя: «Витор Мануэл Адриао». Вот черт! Я так устал, мечтал принять душ и немного отдохнуть до семи часов… Не вышло.

Адриао оказался чопорным, серьезным субъектом. Он почти не умел улыбаться, хотя в момент встречи сделал такую попытку. Он был одет в черное, держал правую руку на животе (поза Наполеона), а слегка согнутую левую плотно прижимал к бедру. Глубокие тени под запавшими глазами, длинные гладкие волосы до самых плеч, густая черная борода… Губ не разглядеть – они прятались под усами.

Загадочный посетитель заговорил со мной по-португальски, почти не раскрывая рта, так что я с трудом его понимал. Он отрекомендовался как президент-основатель Португальского теургического общества, автор книги «Магистры инициации». Я спросил, переведен ли его труд на испанский, и Адриао ответил:

– Разумеется, нет, – после чего, возвысив голос, разразился цитатой, похожей на церковную литанию: – «Irmao, avisai aos terrenos que a mi maravilhosa libertaçao está perto! Quando nao existirme meis dúvidas e temores entre vós, prestareis testemunho como legitimos filos do Grande Pai».[55]

Когда Адриао закончил декламировать, я спросил, не себя ли он цитирует.

– Так говорил один старец по прозванию Иерофант из Ронкадора. – Гость посмотрел на меня с сожалением и едва заметно улыбнулся.

Я был поражен, а Витор Мануэл заговорил так быстро, что голова пошла кругом:

– Выражение «внутренние миры» нередко встречается в древней науке…

Минута бежала за минутой, а он все продолжал тараторить на своем невнятном португальском, я же только кивал головой в знак согласия. Я не собирался ему перечить, ведь мне нужно было попасть в Бадагас, погрузиться в тайны этого темного города, а мой посетитель был, наверное, единственным человеком, на помощь которого я мог рассчитывать. Понимая, что монологу не будет конца, я улыбнулся, подозвал официанта и заказал нам обоим пива.

«Отдохнем, переждем бурю», – решил я.

Адриао протянул мне пачку фотографий, и у меня нашлось чем заняться, пока португалец продолжал свою речь. Насколько я понял, он излагал краткое содержание своей книги, в которой описывались важнейшие из его теорий и размышлений, тайны оккультного знания и ключи от подземных миров.

Перебив Адриао, я спросил: действительно ли потаенные миры находятся под землей? В ответ тот почти рассмеялся, во всяком случае, губы его задергались. Воистину, невежество способно творить чудеса! Например – научить улыбаться того, кто никогда прежде этого не делал.

На первой из врученных мне фотографий был запечатлен профессор Энрике Жозе де Соуза (1883–1963), основатель Португальского теургического общества и ордена Святого Грааля, вдохновитель группы лузитанских теургов, изначально именовавшихся синтрийскими теософами. Костюм профессора выглядел безупречно, правая ладонь покоилась на животе, безымянный палец украшала черная печатка, на груди на красной ленте висела эмблема его организации.

На втором снимке я увидел здание, охваченное сиянием, словно в нем бушевал пожар. На обороте были надписи: «Священная гора Синтры» и «Пятый центр планетарного света». По правде говоря, вторая подпись отлично подходила к фотографии.

Третий снимок, черно-белый, запечатлел часовню Пресвятой Троицы в Кинта-да-Регалейре, а на четвертом был колодец для посвящения со спиральной лестницей. Дальше шли фотографии проходов, ведущих внутрь Синтрийских гор. Еще не открытый мир!

вернуться

54

Эпицентр взрыва (Ground Zero) – в данном случае название части Манхэттена на месте разрушенных в результате террористических актов 11 сентября 2001 г. небоскребов Центра международной торговли (башен-близнецов) и соседних зданий.

вернуться

55

«Брат, объяви смертным, что близко мое чудесное освобождение! Если же будут одолевать вас сомнения и страхи, так ведите себя достойно Великого Отца» (порт.).

29
© 2012-2017 Электронная библиотека booklot.ru