Книга Алхимия единорога. Содержание - XXV

XXIV

Судьба сама подстраивает встречи. Когда случайность срабатывает, она срабатывает божественно. Это начало всех начал, и я вверяю себя судьбе, точно молюсь милосердному богу, умеющему творить чудеса.

Вышесказанное особенно верно в отношениях с женщинами. Порой мне кажется, что они – единственный в мире эликсир. Любовь – самое близкое подобие рая, райского наслаждения, которое, должно быть, испытывают только боги. Люди всегда стремились к такому состоянию, однако никто никогда его не испытывал и, боюсь, так никогда и не испытает. Чтобы жизнь была сносной, нужно верить в будущее блаженство, но, думаю, все мы в общем и в целом представляем, что ждет нас по ту сторону смерти. Другое дело – существование разных измерений, возможность путешествовать во времени и открывать параллельные миры. Я это пережил… Или видел во сне.

Я сидел на диване, а Джейн смотрела на меня, как всегда, читая мои мысли. Теперь я жалею, что не сфотографировал ее тогда, ведь именно так ведут себя единороги, созерцающие человека и проникающие в его думы. Их мудрость питается молчанием, размышлением и прозорливостью.

Я пришел к выводу, что человек тем умнее, чем больше способен контролировать свой разум. Способность к умозаключениям и этика познания – вот основные показатели развития интеллекта.

– Почему мы так стремимся достичь бессмертия, если позволяем жизни утекать, как вода сквозь пальцы? – вслух продолжил размышлять я. – Тебе не кажется, что наша жизнь не имеет достойного сосуда, что она настолько же чужда человеческому телу, как вода – пальцам?

В комнате воцарилось гулкое, звенящее молчание. У Виолеты был очень серьезный вид, ее взгляд блуждал по поддельным корешкам книг в шкафах нашей комнаты. Джейн хотела было заговорить, но промолчала, хотя я ждал ее слов, как ждут человека, зная, что тот никогда не придет.

– Спасибо за ответ! – Я сорвался на крик.

Бросив на меня взгляд, Виолета произнесла:

– Ты прав. Самые мудрые мужчины и женщины оставили нам зарок: жизнь нужно распробовать, ее нужно смаковать по глоточку. Не следует торопиться, надо размышлять и наслаждаться каждой минутой, каждой секундой. Однако они имели в виду действительно долгую жизнь, а не те восемьдесят лет, которые сейчас имеются в распоряжении людей. Подлинные мудрецы раскрыли секрет универсального снадобья, и, по их мнению, средняя продолжительность жизни составляет лет восемьсот.

– Средняя продолжительность – восемьсот?

– Для мудрых – да.

– Мне сложно в это поверить.

– Речь идет о великой тайне. Большинство людей проходят мимо нее, не замечая, ведь с такой мыслью очень сложно свыкнуться. Понимаешь, Рамон, многим известно, что Николас Фламель родился в четырнадцатом веке. Это подробно обсуждают; говорят, что у него есть дом в Италии, в котором он тайно живет. Но по счастью, почти никто не относится к этому серьезно, потому что люди не склонны верить в то, чего не видели сами. А по внешности такого человека возраст не определишь. Когда ты познакомишься с Фламелем, ты увидишь пожилого господина, неплохо сохранившегося для своих шестидесяти лет. Да, он выглядит шестидесятилетним ученым, достигшим творческой зрелости. Всякий скажет, что у этого человека есть еще порох в пороховницах.

– А если я сейчас начну принимать универсальное снадобье, как я буду выглядеть?

– Сперва остановишься на своих сорока годах, а потом помолодеешь лет на шесть-семь. Ты навсегда останешься молодым, интересным, соблазнительным мужчиной… Кажется, именно это ты хотел услышать?

Я не вынес подобных восхвалений и поспешил поцеловать Виолету, чтобы заставить ее умолкнуть. Джейн вмешалась, сделав вид, что ревнует:

– А как же я?

– И на тебя хватит.

С этими словами я поцеловал и младшую сестру. Мы болтали всю ночь, пока не наступил венецианский рассвет.

Мы взглянули друг на друга с улыбкой, а Венеция раскрывалась навстречу свету – мы словно просматривали снятый на большой скорости фильм о рождении и росте цветка. Только что город был серебристо-серым, прозрачным – и вдруг яркая вспышка расколола облачную крышу и породила бледные отсветы на горизонте, где небо и море соединяются, как любовники, в поцелуе, за которым следуют объятия. Я хотел бы сохранить эту красоту в хрустальном сосуде, но мне не удалось бы сберечь даже малой доли потрясающего зрелища. Это было непередаваемо. По сравнению с рассветом все слова, краски и картины поблекли.

Солнце уже заглядывало в окно нашей комнаты, а мне никак не удавалось уснуть. Виолета и Джейн, уставшие за беспокойный день, погрузились в сон с первыми лучами зари, а я вышел на улицу и побрел по тротуару вдоль канала. Рядом был мост, я пересек его и продолжил свою прогулку.

Улицы здесь были короткими, оживленными, ароматными. Пахло свежеиспеченным хлебом, миндальными пирожными, сластями, жаренными на оливковом масле.

Мне было нелегко примириться с ограничениями плоти. Я устал, но мне хотелось смотреть, летать, проникать в комнаты венецианцев, изучать мир и постигать тайны долголетия. Я не хотел умирать, но смерть была уже не за горами. В лучшем случае у меня оставалось сорок лет, в худшем – считаные часы.

На душе у меня было тревожно. Болели спина, плечи, поясница… Я нуждался в порции эликсира, но моя гостиница осталась далеко. Сейчас я был любопытствующим странником, человеком, измученным жаждой бессмертия. Я подумал о Дориане Грее, и мне стало страшно. Успокоило меня лишь то, что это был несуществующий персонаж, созданный фантазией Уайльда.

В Венеции я скучал по деревьям, цветам и зелени. Мне захотелось отправиться в сельскую местность, подышать густым сосновым запахом, насладиться голубым небом, обдуваемым свежими континентальными ветрами. Ужасно хотелось вернуться в Синтру, в Багадас, в Кордовскую сьерру, в Сандуа. И тогда мне подумалось, что Сандуа – это отражение Бадагаса.

Такие параллели могут лишить человека спокойствия. Сандуа, подземный город под Кордовской сьеррой… Но мне не хотелось возвращаться, я предпочитал оказаться в будущем, на границе новых измерений, в упорной надежде отсрочить свой конец на семьсот, восемьсот или даже тысячу лет.

Сперва будет довольно и этого, а потом, когда потребуется, подумаем, как продлить жизнь, перешагнув и за эти пределы. Важно, что во мне зародилось такое желание, а уж друзья позаботятся о том, чтобы мне помочь.

Терпение мое извивалось, словно раненая змея. Я не мог больше ждать, не мог остановиться. Мое будущее было готово взорваться у меня в руках.

XXV

Мы вернулись в Фермо после романтического уик-энда, проведенного в разговорах, прогулках и раздумьях. Я был полон сил, Фермо действительно благотворно влиял на меня. Я с нетерпением ждал встречи с Кортези – этот человек успел стать моим другом, учителем, наперсником, старшим братом, которого у меня никогда не было, наставником, о котором все мы мечтали, но не обрели в силу своей замкнутости или угрюмости.

Кортези так хорошо разбирался в алхимии, что его уроки порой были выше моего понимания. Понятия и символы с трудом укладывались в моей голове. Кортези знал абсолютно все про тайные общества, невидимые царства, подземные союзы, мифологию, философию и алхимию. Он доказал мне, что многие из тех, кого мы привыкли называть философами, на самом деле были лучшими из алхимиков и что среди величайших ученых и художников тоже есть немало людей, сведущих в Великом делании, знающих законы долгого блаженства. Победившие смерть философы всегда жили среди людей, но им хотелось найти свое воплощение и в новых учениках. Они выбирали себе в помощники людей не слишком тщеславных, благородных духом – тех, что могли сразу уверовать в простые вещи, такие как любовь или душевная щедрость. Этих качеств было достаточно, чтобы философы могли довериться новичкам. Да, мир, в котором живут новые дети Великого делания, – замечательный мир. Научить ребенка читать – это чудо, если ты понимаешь, что ребенок не приемлет зла, чист душой и, возможно, станет потом мудрецом. Задача учителя состоит в том, чтобы наставить ученика, направить по путям мироздания.

64
© 2012-2017 Электронная библиотека booklot.ru