Пользовательский поиск

Книга Крайняя маза. Содержание - 4. Все остальное – это сыпь

Кол-во голосов: 0

23. Остался год

Поставив на стол бутылки, Смирнов увидел, что мобильный телефон лежит не там, где находился перед его уходом.

– Это я интересовался входными звонками, – поймал его взгляд Стылый. Чувствовалось, что он смятен. – Похоже, ты сейчас с Борисом Михайловичем в корешах... Продал меня с потрохами, да?

– Да нет... Мы просто с ним друзья сейчас. На днях должны встретиться. Поможешь? Мне как-то стремно. Не моего ранга человек... И за задницу свою, честно говоря, побаиваюсь.

Стылый испытывающе смотрел с минуту. Решил поверить. И хохотнул неестественно:

– Конечно, помогу! Я в отличие от тебя знаю, что перу и пуле все равно чье мясо рвать – кандидата наук или генерального директора. И ориентация им по фене. Расскажи, как рыбку зацепил, интересно.

– Давай лучше выпьем.

Шура взял в руки бутылку и принялся изучать этикетку. Смирнов подошел к окну. Под домом магнитная лента опутывала ветви деревьев. У дороги стройная девушка на высоких каблучках ловила машину. Третью поймала.

– Ну, расскажи, не задавайся, – вторично попросил Шура, лишив бутылку пробочных мозгов.

– Секрет фирмы, – вернулся к столу Смирнов, услышав бульканье наливаемого вина.

– Если ты действительно его словил, то нам с тобой можно фирму открывать по замочке арбузов. Ты будешь их отоваривать, а я – мочить. Давай, выпьем за наши успехи и твою будущую свадьбу!

Они выпили. Смирнов вспомнил, что за человек сидит рядом с ним, и ему захотелось уехать в тайгу, в Приморье. Он вспомнил зимовье, в котором когда-то пережидал дождь. Рядом с покосившейся избушкой рос одичавший табак, на берегу затейливой речки, полной юркого хариуса, стояла банька. Он уже убегал от людей в это зимовье, но поравняться с природой не смог... Смирнов усмехнулся. "Чуждающийся людей равен природе", – говорил Конфуций. Значит, он не равен природе и не чуждается людей. И Шуры тоже. Они – это он, а он – это они.

– Слушай, я тут в самолете думал насчет твоей мысли, что на Земле надо оставить сто миллионов людей... – вырвал его из тайги Шурин голос.

Смирнов непонимающе смотрел на него несколько секунд.

– Я так не говорил, я говорил, что Природа в конце концов оставит на Земле сто миллионов человек.

– Как это Природа?

– Да так. Понимаешь, она наталкивает людей на правильные для нее решения. Она их учит и проталкивает в единственно верном направлении. В частности, она весьма наглядно показала, что произойдет, если будущее цивилизации будет поручено фашистам или коммунистам.

– А как без фашистов и большевиков сократишь численность населения? Это невозможно.

– Возможно.

– Нет, невозможно. Ведь надо будет оставить всяких тварей по паре. Немцев, американцев, чукчей, наконец.

– Не надо никого конкретно оставлять. Если сто миллионов с лишним лет назад Природа решила бы оставить в живых динозавров, то человек не стал бы главным животным Земли. Эти чурки его съели бы. А по сравнению с будущим человеком, мы, Шура, банальные динозавры. И не надо оставлять нас в живых. Представляешь, какой прекрасной будет жизнь без нас, без саблезубых тигров, шакалов и плесени? Без Паши, без Бориса Михайловича, без меня? Без убийц, без всеядных, без баранов, всем подставляющих горло и душу? Горло для ножа и душу для плевка...

– Ну, хорошо. Но как Природа сократит численность людей?

– Очень просто. Среднегодовая температура, как ты знаешь, повышается...

– Ну, да, повышается! Вспомни, какая зима была.

– Все равно повышается. Повышается на фоне увеличения амплитуды колебаний температуры. В частности, в Нидерландах несколько сотен лет назад зимой катались на коньках. И не в крытых стадионах, а на замерзших речках. На Южном Тянь-Шане за несколько лет, прямо у меня на глазах исчезло несколько ледников. Через сто лет из-за таяния льдов Антарктиды и Арктики площадь суши сократиться вдвое. Меньше всего сократится площадь Африки, но там, как ты знаешь, успешно работают природные лаборатории по созданию трудно излечимых болезней – лихорадки Эбола, СПИДа и так далее. Так вот, люди будут вынуждены сократить свою производственную деятельность, и будут сокращать ее, пока Природа окажется не в состоянии нейтрализовать ее вредоносные продукты. Вот и все. Наступит равновесие, наступит золотой век. Людей станет мало, но они станут лучше.

– Люди станут лучше? – скептически вопросил Стылый.

– Обязаны стать лучше! Ты пойми, что до сих пор человечество в основном развивалось количественно. Сначала оно бешеными темпами наращивало свою численность, потом принялось всеми силами увеличивать продолжительность жизни. И если человечество не поймет, что пришло время изменяться качественно – ему хана.

– Да уж... Ученые что-нибудь придумают, чтобы оставить всех нас в живых... И саблезубых тигров, и шакалов и плесень, и себе не нужных.

– А могут и не придумать. Нам на все про все отведено триста лет. Ты вдумайся – всего триста лет! Человечество существует тридцать тысяч лет. Тридцать тысяч и триста лет – это примерно то же самое, что девяносто девять человеческих лет и один год. Прикинь, нам девяносто девять и осталось прожить до своего конца всего лишь год... Грустно, не правда ли?

– Трепло ты... – уважительно сказал Стылый. – Давай еще по стакану, да мне пора. Надо пред Василием Васильевичем нарисоваться, узнать, что в фирме делается. Боюсь, не узнали бы, что я на Красное море летал.

24. Прыщик, собака и черные чулочки на резинке

Не успела за Шурой захлопнуться дверь, как позвонил Борис Михайлович. На часах было двенадцать дня, в голове приятно шумело. Томно ответив "Да-а", Смирнов разлегся на диване.

– Вы не на работе? Вы можете свободно говорить? – спросил Борис Михайлович, поздоровавшись.

– Я не работаю, у меня есть некоторые средства, позволяющие мне жить на уровне пожарного инспектора средней руки.

– Это немного.

– На еду и на тряпки хватает. Мне многого не нужно. Расскажите лучше о себе. Вы вынуждены работать с утра до вечера, вы как белка в колесе, все висит на вашей воле... Мне вас так жалко. Расскажите, чем живете, как отдыхаете, как восстанавливаете свои силы?

– Никак. Утром встаю разбитым. Язва... нет, гастрит, не залечивается. Врач говорит "Вам нужна отдушина"...

– Ой, – вскрикнул Смирнов.

– Что с вами, – заволновался Борис Михайлович.

– Да так, ничего, – заворковал Смирнов. – На правой ягодице прыщик, оказывается, выскочил. Красненький такой. Некрасиво.

"Черт, опять переборщил. Играю из себя дешевую проститутку".

– Вы так непосредственны, – вздохнул Борис Михайлович.

– Просто я открытый человек... Вы вчера всколыхнули мне душу. Я не спал всю ночь, думал о себе и о вас.

– Обо мне? – окрылился Борис Михайлович.

– Да, о вас. Я подумал, что, может быть, мне и в самом деле, надо было родиться женщиной? Ведь как мужчина я не реализовался и вряд ли когда-нибудь реализуюсь... У меня не было рядом родного отца, меня воспитывали мама и бабушка... Они научили меня готовить, убираться, вязать, шить, но не научили любить двигатель внутреннего сгорания, скачки, домино и водку, не научили видеть в женщине всего лишь обладательницу влагалища... И может быть, потому мне не хочется работать в кабинете и на прокатном стане, не хочется водить самолет, не хочется "Мерседеса", мне хочется сидеть дома и ждать любимого... любимого человека с работы, мне хочется задаваться вопросом, как сделать так, чтобы он ощутил себя на вершине счастья, мне хочется вкусно его кормить и отдаваться ему до глубины души, до последней клеточки. Я пытался жить так со своими женщинами, но у меня ничего не получилось, мы отталкивались, как отталкиваются атомы с одинаковыми зарядами...

– Нет, нам определенно надо встретиться...

– К чему? Я чувствую – вам хорошо со мной. И мне хорошо с вами. А встреча и знакомство могут все испортить. Вожделение – самое сладкое чувство, самое светлое, самое жизнеутверждающее. Что останется от него когда...

27
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru