Пользовательский поиск

Книга Негодяи и ангелы. Содержание - 9

Кол-во голосов: 0

— Хрен его знает, — пробормотал он, с трудом шевеля разбитыми губами, и видно было, что каждое слово отдается болью во всем его теле. Он еще попытался наградить отморозков несколькими эпитетами на исконно русском языке, но из-за этой боли прервался на полуслове. Лариса не стала расспрашивать дальше. Только позже, когда вела его к себе домой, поинтересовалась.

— Тебе сколько лет?

— Сорок, — ответил Гарин и зачем-то добавил. — У меня дочка такая, как ты. И стал рассказывать про дочку, которую после смерти матери охмурили сектанты. Уже по дороге он несколько раз заговаривал о том, что неплохо бы выпить. Но Лариса отговорилась отсутствием денег, а на самостоятельные поиски Юрик был неспособен. Последнее время он пил без передышки, круглые сутки — на деньги, полученные при продаже квартиры. Естественно, получил он ничтожную долю ее стоимости, а был он в этот момент пьян в дым по обыкновению и потому даже не понял, что его кинули.

Потом в его новое жилище ходили выпить на дармовщинку всевозможные друзья-алкаши, и деньги кончились удивительно быстро. Он попытался предъявить претензии риэлтерской фирме, под прикрытием которой группа Корня провела эту сделку, но там ему вежливо объяснили, что если хранить кучу наличных в комнате, где дверь всегда открыта настежь и куда ежедневно заходит всякая подзаборная шваль, по меньшей мере неразумно. Скорее всего, деньги просто украли. На том бы все и кончилось — если бы не журналист с сынком адвоката. Сам Гарин не смог бы ничего доказать, да и не стал бы ничего доказывать. Поматюгался бы громогласно в доме и на улице — и все. Кого волнует сотрясение воздуха, которое производит конченый алкоголик? А теперь из-за всех осложнений ему и вовсе полагалось умереть. То, что он выжил, было непредвиденной случайностью. При этом он активно рвался домой — там еще оставались вещи, которые можно было продать. Но дальше попытки встать с дивана в квартире Ларисы эти порывы не продвигались. Слишком он устал и слишком болело его тело. Лариса работала санитаркой в больнице и смогла раздеть и перевязать Юрика, не причиняя ему лишней боли. Беда была только в том, что в ее квартире имелось лишь одно «лежбище» — этот самый диван, во времена его туманной юности раздвижной, а теперь — навеки раздвинутый, Лариса не имела даже матраса, чтобы лечь на пол. И она приняла единственно возможное решение. Надела шелковый халатик, который показался ей более приличествующим ситуации, чем ночная рубашка, и легла на диван рядом с раздетым мужчиной. Перед этим, еще до перевязки, она вымыла Юрика в горячей ванне, не видя в этом ничего сексуального. Мало ли что приходится делать санитаркам. Сам Юрик, казалось, ничего не соображал, только бессвязно бормотал что-то про потерянную квартиру и каких-то гадов — то ли тех, которые его били, то ли тех, которые отняли эту квартиру и не заплатили положенных денег. И у Ларисы сложилось впечатление, что это были одни и те же гады — хотя сам Юрик этого не понимал и, соответственно, не говорил. Зато он, возможно на уровне инстинкта, обратил внимание на то, что его голого моет и перевязывает молодая девушка. А потом она вдобавок сняла на его глазах платье, на несколько мгновений оставшись совсем без ничего. Правда, стояла она при этом спиной к Юрику — но разве это столь уж важно для мужчины, который несмотря на возраст и алкоголизм еще не успел сделаться импотентом и, вместе с тем, не имел женщины уже много месяцев. Ночью Лариса проснулась от того, что Гарин трогал рукой ее тело под халатом. И ее это почему-то не возмутило и даже не смутило. Может, потому что она сама соскучилась по мужской ласке. А может, это было продолжение логической цепочки, которую она выстроила сама для себя. Ее Алексея убили, и никто не пришел ему на помощь. Лариса хотела убить себя, но вместо этого помогла выжить другому человеку. И этот человек как бы стал продолжением Алексея, хотя нисколько на него не походил. Так или иначе, Лариса отдалась Гарину в эту ночь, причем постаралась сделать это так, чтобы ему пришлось приложить минимум усилий, совершить минимум движений и получить максимум удовольствия. Уроки любви, которые давал ей покойный Алексей, не пропали даром. Занимаясь любовью впервые после гибели Алексея, Лариса совсем перестала думать о самоубийстве. И совсем забыла о письме, которое отправила на имя командира Белокаменской мотострелковой дивизии генерал-лейтенанта Игрунова.

9

В то утро, когда это письмо пришло в штаб дивизии вместе с другой почтой, генералу Игрунову было явно не до него. Ночью в дивизии случилось ЧП. Из караула сбежал рядовой отдельного батальона связи. Сбежал с оружием — автоматом Калашникова старого образца со складным прикладом. Эти автоматы достались связистам по наследству от десантников, когда те получали новые АК-74. А до этого у связистов и вовсе были карабины. Радовало, что, убегая, рядовой Чудновский никого не убил, как это стало уже привычным в Российских вооруженных силах. А огорчало то, что с четырех часов ночи, когда бегство было обнаружено, и до двенадцати часов дня, когда в дивизию прибыла комиссия из штаба округа, беглеца с автоматом и тремя полными рожками боевых патронов обнаружить не удалось. Пытаясь разобраться в причинах ЧП и его возможных последствиях, генералы и офицеры все больше укреплялись в убеждении, что Аристарха Чудновского вообще не следовало брать в армию. И между прочим, на призывной комиссии он сам очень старался доказать это врачам — в особенности психиатру и невропатологу. Но генералы, офицеры и военврачи в последнее время придерживались той точки зрения, что если комиссовывать всех призывников, которые «косят по дурке», то армия вообще останется без солдат. В своей роте Арик имел кличку Чудик и вел себя соответственно. Из-за этого его, как правило, не рисковали ставить в караул. Но недавно в роте появился новый прапорщик, который решил превратить Чудновского в настоящего солдата. Заступая начальником караула, он настоял, чтобы Чудновского включили в число часовых.

Правда, пост ему дали совсем рядом с караульным помещением. Но и от забора недалеко. А забор не простой, а с ржавыми решетчатыми воротами, которыми давно никто не пользовался. Около трех часов ночи начкар Федорчук примерно в десятый раз заглянул на пост к Чудновскому, чтобы проверить, как тот несет службу. Чудновский выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок, в результате чего склад оборудования надолго останется без охраны. Прапорщик Федорчук, способный не спать неделю, сгибающий руками кочергу и непобедимый в рукопашном бою, поставил рядового по стойке «смирно» и стал в подробностях излагать ему план поэтапного превращения слабосильного истерика Чудновского в образцового солдата.

— Да я лучше подохну! — неожиданно смело и твердо, хотя и опустив глаза, произнес Чудновский. — Возьму и застрелюсь прямо здесь. Может, вас тогда выпрут из армии, и вы не будете больше над нами издеваться. И еще можно было избежать ЧП, если бы Федорчук немедленно снял Чудновского с поста и забрал автомат. Но такой исход противоречил всем планам и теориям Федорчука, так что прапорщик просто рассмеялся Чудику в лицо.

— Ты?! Застрелишься мне назло?! Да что ты говоришь? Ты, парень, ври, да меру знай. Такие как ты, не стреляются. Ты слишком любишь жизнь и слишком боишься боли. А умирать очень больно. К тому же ты очень любишь свою мамочку, а то бы не писал ей письма каждый день. Представь, что будет, если она вместо твоего письма получит сообщение, что ты застрелился назло какому-то прапорщику. Взгляд, который подарил ему осмелевший от отчаянья рядовой Чудновский был настолько красноречив, что прапорщик добавил.

— И не смотри на меня, как удав на кролика. Меня ты тоже не застрелишь. Духу не хватит. После этих слов Федорчук повернулся и ушел, не оглядываясь. И Чудновский действительно его не застрелил. И сам не застрелился. Он, правда, дрожал всем телом, и неясно было, что он сделает в следующий момент .

— то ли огласит расположение части истерическими воплями, то ли станет кататься по земле, то ли просто присядет где-нибудь в тени и заплачет, а может — начнет стрелять, но не в людей, а в воздух или в землю. Однако в итоге Чудновский ничего такого делать не стал. У невротиков бывают иногда периоды особого просветления, когда нервы напряжены, но это выливается не в бессмысленную истерику, агрессию или депрессию, а в довольно четкие и рациональные, а самое главное — решительные действия, которых редко можно ждать от таких людей в обычном состоянии. Конечно, нельзя сказать, что Арик полностью контролировал свои действия. Иначе он учел бы, что дезертирство с оружием карается гораздо строже, чем просто побег из части. И еще учел бы, что бежать ему, в принципе, некуда. Но обо всем этом рядовой Чудновский забыл. Им владела одна навязчивая идея.

6
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru