Книга Лила, Лила. Автор Сутер Мартин. Содержание - 7

Вот почему он позвонил Тобиасу и сказал, что вполне здоров.

– Судя по голосу, не похоже.

– Охрип чуток, как все в эту пору года, – успокоил Давид.

Он наведался в холодный туалет, принял душ, приготовил гренки и чай. Потом надел чистое белье и купальный халат, опять улегся под одеяло, аккуратно сложил прочитанные страницы и взял со столика нечитаные.

В 1954 году поездка в Лозанну на мотоцикле занимала почти шесть часов. Еще час Петер потратил на поиски пансиона, который располагался на городской окраине, за высокой обветшалой стеной, а потом сел у окна в забегаловке напротив, заказал яблочный сок и стал ждать, наблюдая за воротами пансиона. Через два часа к нему подошла хозяйка – по опыту она знала, с какой целью молодые люди садятся за этот столик, – и сказала, что ждать не имеет смысла, девочки сегодня наверняка не выйдут. Французским Петер владел плохо и понял ее далеко не сразу. Но все же кое-как ухитрился спросить, когда же они выйдут. В четверг, ответила хозяйка, если вообще выйдут.

В следующий четверг он снова сидел за столиком у окна. И действительно: вскоре после полудня ворота открылись, на улицу колонной по двое вышли девочки в форменных платьях и под присмотром двух суровых женщин лет сорока пяти направились в сторону забегаловки.

Петер опрометью выскочил на крыльцо. Колонна проследовала мимо. Он увидел Софи, узнал ее, несмотря на форму. Она тоже заметила его и взглядом молила не выдавать себя.

Вскоре после этого он получил письмо, где она просила его больше не приезжать, иначе он навлечет на нее большие неприятности. Однако в том же письме Софи сообщила адрес хозяйки забегаловки, на имя которой он может ей писать.

Рассказ о двух следующих годах состоял из описаний Петеровых мук и отрывков из их любовной переписки. Давид читал все это как материалы расследования тяжкого преступления, которое затем совершила Софи: она разлюбила Петера.

Вернувшись в родной город, она заметила, что Петер стал ей чужим, и с удивлением призналась ему: «Ты уже не тот, кому я писала эти письма».

Петер преследовал Софи своей любовью, умолял и грозил, и в конце концов она не нашла другого выхода, кроме как целоваться с другим у него на глазах. На том катке, где они когда-то познакомились.

Короткая молитва, с какой началась эта история, услышана не была. Финал оказался печальным: Петер Ландвай покончил с собой, врезавшись на мотоцикле в скальную стену.

Читая последнюю фразу, Давид почувствовал, как по спине пробежал холодок: «А Петер Ландвай – это я».

Вообще-то Давид собирался поужинать в «Горной тиши», в надежде встретить Ральфа и кое-что разузнать о том, как прошел вчерашний вечер. Но история Петера и Софи повергла его в такое уныние, что он предпочел подольше посидеть дома, а по дороге в «Эскину» купил себе фалафель. [9]

Вечер оказался нелегким. Народу в «Эскине» набилось еще больше обычного, и посетители вели себя так, будто впереди не Рождество, а конец света.

Симптомы простуды у Давида с каждым часом усиливались. Из носа текло, глотать больно, а дым сигар – в «Эскине» имелся хороший ассортимент сигар, которые курили теперь отнюдь не только в банкирских и рекламных кругах, – вызывал сухой, надрывный кашель.

Мари же, причина, по которой он все это мужественно терпел, не появлялась.

Хорошо хоть Ральф в обычное время занял свое обычное место и развлекал компанию. Если бы вчера между ними что-то склеилось, то либо она находилась бы здесь, либо он бы тут не сидел, так рассуждал Давид.

Ролл и, видимо, гулял вчера еще долго, потому что сегодня блистал отсутствием. Благодаря этому Давид, принимая первый заказ, мог как бы невзначай поинтересоваться:

– Долго вчера сидели в «Волюме»?

Ральф пропустил вопрос мимо ушей, но Серджо ответил:

– Меньше часа. Сплошное занудство.

– И куда же вы пошли? – спросил Давид, опять-таки совершенно невзначай.

– Лично я – домой. А куда пошли Ральф и та девушка – как ее там звали? – не знаю, спроси у него.

Давид спрашивать остерегся. Однако Ральф в ответ многозначительно промолчал.

От этой уверенности – или, может, все-таки лишь обоснованного подозрения? – Давид совсем расклеился и с большим трудом доработал до конца смены. Проводив последних посетителей и убрав посуду, он выглядел совершенно больным, и Тобиас, снимая кассу, крикнул ему:

– Ценю твою самоотверженность, но ты появишься здесь, только когда выздоровеешь!

До дома было рукой подать, но Давид чувствовал себя так паршиво, что взял такси. А дома написал г-же Хааг записку с просьбой завтра, когда она пойдет в магазин, купить ему бумажные платки, спрей для горла и какое-нибудь сильное средство от гриппа. Пришпилив к записке пятидесятифранковую купюру, он подсунул ее под дверь соседки. Кой-какие лекарства у него были, потому что простуда в этой квартире гостила частенько. Записку же он написал с тайной надеждой, что г-жа Хааг принесет ему поесть и вообще окружит его материнской заботой.

Ведь г-жа Хааг как-то раз призналась ему, что мечтает о внуках. И порой очень грустит из-за того, что сын остался холостяком, хотя безусловно рада, что по этой причине он так часто бывает у нее.

Ее заботливость и говорливость иногда действовали Давиду на нервы, но в обстоятельствах вроде нынешних он воспринял бы и то и другое как именины сердца. Готовила она хорошо, хоть и по старинке, а ее болтовня скрашивала одиночество. Она болтала не ради поддержания разговора, а просто так, сыпала словами, не ожидая ответа. Временами он слышал с лестницы, как она разговаривает в квартире сама с собой.

У Давида не было больше никого, кто бы позаботился о нем во время болезни. Мать с вторым мужем жила в Женеве, отец с третьей женой – в Берне. Ни братьев, ни сестер он не имел, с другими родственниками связи не поддерживал.

Он выпил настой липового цвета, принял две таблетки аспирина и лег в постель. Выключая свет, скользнул взглядом по рукописи на ночном столике. Закрыл глаза и стал ждать, когда подействует аспирин.

Но какое-то неприятное чувство заставило его снова включить свет, встать и отнести рукопись на кухню.

7

Мари с удовольствием пошла бы в «Эскину» прямо на следующий же день. Только вот Ральф мог бы истолковать это превратно. Он показался ей симпатичным и забавным, но вовсе не неотразимым. И у нее не было ни малейшего желания заводить новый роман, едва покончив со старым.

А причиной того, что она едва не очутилась в «Эскине» на другой же день, была ее мать, Мирта.

Ближе к вечеру Мари сидела за письменным столом у себя в комнате, храбро продираясь через «Штехлина» Теодора Фонтане, о котором задали написать сочинение.

Когда вскоре после четырех она пришла из школы, Мирта еще не выходила из своей комнаты. Как нередко бывало в эту пору года, она сказалась больной и, укрывшись в затемненной комнате, тешила свою декабрьскую депрессию. Мари на минутку заглянула к ней, и Мирта встретила ее словами:

– Когда Мерилин Монро стукнуло столько, сколько мне, ее уже десять лет не было в живых.

– Хочешь чаю или еще чего-нибудь?

– Джин с тоником подойдет в самый раз.

– Это тебе ни к чему.

– Тогда водка с тоником.

– Я спрашиваю: хочешь чаю или чего-нибудь еще, но благоразумного.

– Ладно, без тоника.

Мари закрыла дверь, слыша, как мать рассмеялась.

Около половины седьмого она пошла на кухню перекусить и столкнулась с Миртой, которая как раз вышла из ванной. В черном платье для коктейля, с дорогим макияжем.

– Уходишь? – спросила Мари.

– Нет, жду гостя. А тыникуда не идешь?

Потому-то Мари на миг всерьез задумалась, не пойти ли снова в «Эскину». Но все же предпочла кино, а потом «Беллини», одно из немногих мест, где чувствовала себя вполне комфортно даже в одиночестве.

вернуться

9

Фалáфель – ближневосточное блюдо, обжаренные в масле шарики из турецкого гороха, лука и специй.

7
© 2012-2017 Электронная библиотека booklot.ru